– Только – что? – вернула его к прерванной фразе Джоан.

– Только все это как-то грустно.

– Не надо грустить, Ричард. Сколько можно! Перестань дергаться, иначе зачем было ехать? В конце концов, у нас не медовый месяц или не знаю что еще – просто пытаемся устроить друг другу небольшой отдых. Не сможешь спать один – добро пожаловать ко мне в гости.

– Ты такая хорошая… – сказал он. – Сам не знаю, почему мне так тошно с тобой.

Он столько раз говорил это или что-то в этом духе, что она, уже по горло насытившись медом и ядом, которыми он ее (всегда одновременно) потчевал, пропустила его реплику мимо ушей и принялась с железной невозмутимостью распаковывать вещи. Она предложила пойти прогуляться в город, и они пошли, хотя было уже десять. Гостиница располагалась на торговой улице, и в этот поздний час вся она по обеим сторонам состояла сплошь из опущенных до земли стальных штор. В конце улицы работал подсвеченный фонтан. От ходьбы у Ричарда разболелись ноги, чего с ним раньше не случалось. Казалось, под действием теплой и сырой атмосферы римской зимы в туфлях у него изнутри образовались какие-то выросты, которые при каждом шаге больно врезались в живую плоть. Он совершенно не понимал, отчего вдруг такая напасть, – может, реакция на мрамор? Щадя его ноги, они зашли в первый попавшийся американский бар и заказали кофе. В дальнем углу пьяный мужской американский голос все что-то ныл и ныл, продираясь через нечленораздельные, но определенно женские монотонные причитания; вообще-то, голос был, пожалуй, не мужской, а женский, только очень низкий, – видно, старую пластинку поставили на малое число оборотов.