— Мое, мое, все мое.

Комаров взял листы и двинулся, читая на ходу. Входящий Бронштейн отшатнулся от него:

— Лешенька, смотри под ноги…

— Извиняюсь, Сергей Львович…

Оля сложила вместе три разворота, протянула:

— Сергей Львович.

— Аха, — Бронштейн поднес лист к глазам. — Ух ты, это что ж так глухо встало?

— А что вы хотели?

— Ну, я думал воздух над заголовком будет.

— Никакого воздуха, все в норме.

— Хорошо.

Бронштейн вышел. Шамкович заглянул, постучал согнутым пальцем о косяк:

— Здесь, говорят, верстку дают?

— Дают. У тебя что?

— Водорезова там, полтора разворотика.

— Где же это…— листала Оля.

— С семнадцатой, кажется…

— Вот. Держи. И побыстрей, Сань, если можно.

— Бу здэ…

Шамкович скрылся.

Оля разложила на столе оставшиеся листы:

— Это Коткову, шахматы… так. А это что? Барановские, что ль? А где Баранов? Ба-ра-нов! Где ты?

— Он обедает, — поднял голову Тумаков.

— Отложим. Так… и что, все? А где же обложки? Не дали? Когда же они дадут?

Тумаков пил чай, читал верстку.

Оля встала потянулась:

— Оооо, господи… целый день согнувшись.

— А ты разогнись.

Она снова села, выдвинула ящик в тумбе стола:

— Норму вот никак не осилю.

— А ты осиль.

Оля вынула пакетик, на котором лежали остатки нормы, стала отщипывать и есть:

— Целый день клюю ее, все не доклюю…

— А ты доклюй.

Тумаков допил чай, отодвинул стакан.

Ярцев опоздал на десять минут, — круглые часы на серебристом столбе показывали седьмой час.

Славка и Сашка ждали его на углу возле будки сапожника.

— Здорово, — Ярцев протянул руку, — зашился я немного…

— А мы уж думали опять продинамишь. — Славка вяло пожал ее.

— Витька-динамист… — ощерился Сашка, сдавил Витькины пальцы. — Наше вам, ударник — передовик… что этты деловой такой? Торчишь?