Сашка не помнил все наизусть, хоть стихи были короткие. Не то что «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова»… Уф! Одно название полкилометра длиной! Не говоря о самих стихах!
А из «Утеса» всего две строчки Сашка запомнил.
— Про Кавказ, что ли? — скучно поинтересовался Колька.
— Ага. Утес же…
— Если он такой же дурной, как этот… — И Колька сунул кулаком опять в фундамент. — Утес твой!
— Он не мой!
Сашка замолчал, раздумывая.
Он уже давно не о стихах думал. В стихах он ничего не понимал, да и понимать в них особенно нечего. Если на сытый желудок читать, может, толк и будет. Вон лохматая в хоре их мучает, а если бы без обеда не оставляли, они все давно бы из хора пятки намылили. Нужны им эти песни, стихи… Поешь ли, читаешь, все одно о жратве думаешь. Голодной куме все куры на уме!
— Ну и чего? — вдруг спросил Колька.
— Чево-чево? — повторил за ним Сашка.
— Чево он там, утес-то? Развалился аль нет?
— Не знаю, — сказал как-то по-глупому Сашка.
— Как не знаешь? А стихи?
— Чего стихи… Ну, там, эта… Как ее… Туча, значит, уперлась в утес…
— Как мы в фундамент?
— Ну, покемарила… улетела…
Колька присвистнул.
— Все??
— Все.
— Ни фига себе сочиняют! То про цыпленка, то про тучу…
— А я-то при чем! — разозлился теперь Сашка. — Я тебе сочинитель, что ли? — Но разозлился не сильно. Да и сам виноват: размечтался, не слышал объяснения учительницы.
Он вдруг на уроке представил себе Кавказ, где все не так, как в их протухшем Томилине.
Горы, размером с их детдом, а между ними повсюду хлеборезки натыканы. И ни одна не заперта. И копать не надо, зашел, сам себе свешал, сам себе и поел. Вышел, а тут другая хлеборезка, и опять без замка. А люди все в черкесках, усатые, веселые такие. Смотрят они, как Сашка наслаждается едой, улыбаются, рукой по плечу бьют: