Образование у парня, конечно, скромное, отметил про себя Престинари, и все-таки в чутье ему не откажешь. Эта небольшая по размеру картина – одна из наиболее удачных моих работ. Как видно, на него произвела впечатление необыкновенная мягкость тонов.

Какая там мягкость, какие тона!…

– Иди сюда, радость моя! – окликнул жену молодой человек. – Посмотри-ка… Словно специально для нас.

– Что?

– Неужели не узнаешь? Три дня тому назад, на Монмартре, – ресторанчик, где мы ели улиток. Ну посмотри же, вот на этом самом углу. – И он показал что-то на картине.

– Да-да-да! – воскликнула она, оживившись. – Но должна тебе признаться, что у меня от этих улиток живот заболел.

Глупо смеясь, они ушли.

На смену им явились две синьоры лет пятидесяти с ребенком.

– Престинари, – громко прочитала одна из них. – Уж не родственник ли он тех Престинари, что живут под нами?… Не вертись, Джандоменико, не трогай ничего руками!

Одуревший от усталости и скуки ребенок пытался отколупнуть ногтем каплю засохшей краски на картине «Время жатвы».

Художник встрепенулся: в зал вошел адвокат Маттео Долабелла, старый добрый друг, завсегдатай ресторанчика художников, где в свое время так блистал Престинари, а с ним какой-то незнакомый господин.

– О, Престинари! – воскликнул с довольным видом Долабелла. – Слава Богу, ему дали отдельный зал. Бедный Ардуччо, какая для него была бы радость, если бы он мог оказаться сегодня здесь! Наконец-то целый зал отведен одному ему – ему, человеку, который при жизни этого так и не добился!… Сколько было страданий! Ты знал его?

– Лично – нет, – ответил незнакомый господин, – хотя однажды, кажется, я его видел… Симпатичный был человек, правда?

– Симпатичный? Не то слово. Очаровательный causeur

Подойдя поближе, невидимый Престинари вытянул шею, чтобы посмотреть, что там написано.