Так и пришлось отпустить ее с миром, не добившись больше ничего путного.

Расстались мы не так дружелюбно, как встретились.

После Приходько я опрашивал других членов команды, но они были людьми новыми, о прошлогоднем случае ничего не знали, о Балабане отзывались хорошо, отмечали лишь его замкнутость и рассеянность. «Словно озабочен был всегда», — так сказали несколько человек. Наверное, события обсуждались на судне и у коллектива сложилось о них свое собственное мнение.

Последним в каюту ко мне юркнул — не вошел, а именно юркнул — человечек небольшого роста. Я подумал вначале, что это подросток, но нет — солидный возраст вошедшего выдавали жидкая неопрятная щетина на подбородке и частая седина в волосах, прилипших к маленькой, какой-то птичьей головке.

— Линь, — представился человек. Фамилия у него тоже укороченная. Но недаром говорят: мал золотник, да дорог. Этот маленький Линь оказался для меня сущим кладом и поведал весьма любопытные вещи. Фактами их не назовешь, конечно, так, личные наблюдения, но если бы они подтвердились! Я пожалел, что нет рядом Таюрского. Вот тут бы ему и карты в руки. Что поделать — приходилось ждать. Зная Гошину разворотливость, я надеялся увидеть его на земснаряде уже завтра.

Едва я распрощался с говорливым Линем, пришли Чурин с капитаном. Чурин кипел от негодования, а капитан помалкивал, только втягивал голову в плечи. В моей каюте капитан-наставник продолжал свой возмущенный монолог:

— Капитан на судне всему голова — даже нянька, если хотите. Да-да, и не возражайте, — говорил он капитану, который и не думал возражать. — Вы же людей не знаете, тех, кто рядом с вами и поручен вам! Сразу по приезде я вопрос о вас поставлю самым серьезным образом!

— Что случилось-то? — Мне стало жаль капитана, и я поспешил прервать Чурина. Да и не нотации здесь были нужны, а конкретные меры.