Природа исполнила свое и утомилась. Ей надоели Карлы – и Карлов не стало!… Нет, никак не скажешь, что природа в лице нашего милостивого господина и короля создала шедевр! Крупно, да грубовато! Никакого изящества. Подумать только, рука, что столь уверенно орудовала шпагой, не могла вести легкое перышко по гладкой бумаге… Тут механизм отказывал, перо спотыкалось и ковыляло так, будто при виде белого поля государю вдруг делалось дурно. Он и сам жаловался, что от писания у него кружится голова. Да разве только в руке дело? А мысли? Им бы шагать стройными колоннами, а они подставляли друг другу ножку и наступали на пятки… Читал я однажды его письмо сестре, кое он просил меня выправить, так слова будто в кучу свалены и перепутаны, будто взял и вывалил из мозгов… что попало – без всякого лада и склада, а уж об изяществе и речи нет! А его нелюбовь к чистым чулкам… Тьфу! Свинья свиньей, уж нам-то ведомо, и хватит об этом.

– Черт дери, что за мелочность, лейб-медик! Вот уж никогда от вас не ждал, – перебил лейтенант и бросил взгляд на свои рваные сапоги. – Раздвоенные пальцы, грязные чулки – при чем это тут?!

– Tres bien

– Видите ли, – начал лейб-медик свою страстную речь, – иной великий человек что свеча: поставь ее на высокий стол – и все увидят ее пламя, убери под стол – и света не будет, хоть бы она горела так же ярко, как прежде. Другими словами: посади на трон осла, и он – если только это не самый паршивый осел – окажется выдающейся личностью. Bien! Редкие правители были столь невежественны, сколь наш покойный король. Он мало что знал о государственном правлении и устройстве общества и ровно ничего – о своем времени и тайных могущественных силах, кои творят историю. Вся жизнь его была цепью ошибок, промахов, нелепостей…

– Да, черт дери, завтра мы будем драться, лейб-медик Нойман! – перебил его лейтенант. – А теперь продолжайте, вы очень забавны, разрази меня гром.