— Я и не думал, что вы меня поймете, — с прежней серьезностью заметил Бак. — Но вы можете мне поверить, док: джентльмен, которого мы ждем, совершил не больше преступлений, чем волк.

— Понимаю, — кивнул Бирн. — Человек настолько близок к животному, что его чудовищные деяния лежат за пределами…

— Откровенно говоря, — перебил Бак, подняв вверх палец, — в горах нет человека добрее и вежливее. Его голос мягче голоска Кети Камберленд, а что касается сердца… Док, я сам видел, как он слез с лошади, чтобы избавить раненого кролика от страданий! — Голос Дэниелса торжественно зазвенел, когда он вспоминал о таком невероятном событии. — Если бы я нуждался в помощи, то предпочел бы видеть рядом его, а не десяток других мужчин. Если бы я заболел, то выбрал бы его, а не десять лучших в мире докторов. Если бы мне понадобился друг, готовый умереть за тех, кто совершил для него добрые дела, и отправиться в ад, чтобы настичь тех, кто его обидел, я выбрал бы его, и нет никого, способного его заменить.

Подобный панегирик не являлся всплеском воображения. Бак говорил совершенно серьезно, подбирая слова, и даже если использовал превосходные степени, то лишь потому, что в них нуждался.

— Замечательно! — пробормотал доктор и повторил свое восклицание, но уже тише. Бирн редко пользовался такими словами, во всей своей карьере ученого и во всех научных исследованиях он испытывал необходимость применить столь сильное слово не более полдюжины раз. Он осторожно продолжил, близоруко глядя на Дэниелса: — И какова связь между этим человеком, лошадью и собакой?

Бак вздрогнул и побледнел.

— Послушайте, — заявил он. — Я говорил достаточно. Вы не услышите от меня ни одного слова, кроме: «Док, выспитесь, садитесь завтра утром на лошадь и уезжайте. Даже не дожидайтесь завтрака. Потому что если вы дождетесь, то станете одним из нас. Тоже будете ждать!» — Бак вдруг о чем-то вспомнил и резко встал. — Сколько раз, — прогремел он, — вы видели Кети Камберленд?