"Никогда", - написал он по-гречески на грифельной доске.

- Ни на каких условиях? - спросил я по приказу нашего тирана.

"Только если ее обвенчает в моем присутствии знакомый мне греческий священник".

Тот пожилой захихикал своим ядовитым смешком.

- Вы знаете, что вас ждет в таком случае?

"О себе я не думаю".

Я привожу вам образцы вопросов и ответов, составлявших наш полуустный-полуписьменный разговор. Снова и снова я должен был спрашивать, сдастся ли он и подпишет ли документ. Снова и снова я получал тот же негодующий ответ. Но вскоре мне пришла на ум счастливая мысль. Я стал к каждому вопросу прибавлять коротенькие фразы от себя - сперва совсем невинные, чтобы проверить, понимают ли хоть слово наши два свидетеля, а потом, убедившись, что на лицах у них ничего не отразилось, я повел более опасную игру. Наш разговор пошел примерно так:

- От такого упрямства вам добра не будет. Кто вы?!

- Мне все равно. В Лондоне я чужой.

- Вина за вашу судьбу падет на вашу собственную голову. Давно вы здесь?

- Пусть так. Три недели.

- Вашей эта собственность уже никогда не будет. Что они с вами делают?

- Но и негодяям она не достанется. Морят голодом.

- Подпишите бумаги, и вас выпустят на свободу. Что это за дом?

- Не подпишу никогда. Не знаю.

- Этим вы ей не оказываете услуги. Как вас зовут?

- Пусть она скажет мне это сама. Кратидес.

- Вы увидите ее, если подпишете. Откуда вы?

- Значит, я не увижу ее никогда. Из Афин.

Еще бы пять минут. Мистер Холмс, и я бы выведал всю историю у них под носом. Уже на моем следующем вопросе, возможно, дело разъяснилось бы, но в это мгновение открылась дверь, и в комнату вошла женщина. Я не мог ясно ее разглядеть и знаю только, что она высокая, изящная, с черными волосами и что на ней было что-то вроде широкого белого халата.

- Гарольд! - заговорила она по-английски, но с заметным акцентом. - Я здесь больше не выдержу. Так скучно, когда никого с тобой нет, кроме... Боже, это Паулос!