— Стакана, извините, нет, — заметил я, откупоривая бутылку виски.

— Ничего, из горлышка сойдет, — сказал полисмен. — Лехаим, — добавил он, приветственно приподнял бутылку и основательно отхлебнул из нее.

— Вы еврей? — полюбопытствовал я, когда полисмен протянул бутылку мне.

— Нет. Напарник научил. А он еврей. «Лехаим». За жизнь! Это я помнил с тех пор, как посмотрел на Бродвее знаменитый мюзикл «Скрипач на крыше».

— Пожалуй, последую-ка я вашему примеру, — произнес я, поднося бутылку ко рту. — Эта ночка мне еще долго сниться будет.

— Ну, эта ночь — пустяки. Нам часто и похуже приходится.

— Да уж, представляю себе.

— Однако пора идти, — сказал полисмен. — Утром к вам пожалует инспектор. Чтоб до его прихода номер был заперт, понятно?

— Передам утром моему сменщику.

— Эх, ночная работа, — вздохнул полисмен. — Вы хорошо спите днем?

— Прекрасно.

— А вот я не могу, — он печально покачал головой. — Видите, какие круги под глазами.

Я проводил его к выходу и следил, как не спеша, вразвалку подошел он к патрульной машине, вскарабкался в нее и разбудил напарника. Они медленно покатили по молчаливой пустынной улице, а я поспешил к себе, чтобы отправить телеграмму.

Прозвучало по меньшей мере десять гудков, пока мне ответили. Страна в полном упадке, подумал я, ожидая. Никакого движения, никто не отвечает.

— Вестерн юнион, — наконец послышалось в трубке.

— Примите телеграмму в Чикаго, — сказал я, затем продиктовал адрес и по буквам фамилию адресата.

— Прошу текст.

— Сожалением извещаем кончине Джона Ферриса сегодня три пятнадцать тчк Прошу немедленно сообщить ваши указания тчк Друзек отель Святой Августин Манхэттен Нью-Йорк, — продиктовал я.