Покуда было место, они теснились на возвышении рядом с Серебряным гуру, потом стали налезать друг на друга прямо у ног столпившихся людей. Они хлопали крыльями, молча разевали клювы, и глаза их горели омерзительной преданностью. Родни вдруг осознал — достаточно знака, и он, задыхаясь, будет отбиваться от отвратительных крыльев, и грязные клювы будут метить в его глаза. Под деревом завоняло падалью. Гуру хрипло рассмеялся и воздел отливающие серебром руки над воронами:

— Много вас собралось! И что, у каждой — душа усопшего властителя? У тебя?… И у тебя? А у какой душа того, кто еще утром правил на востоке? А?

Казалось, его голос разорвал невидимые путы. Неподвижно застывшие люди встрепенулись и, тяжело дыша, расталкивая друг друга, устремились прочь. Бумеранг ржал, и Родни, перегнувшись в седле, придерживал всхрапывающую кобылку мисс Лэнгфорд.

Сорвавшись, Родни рявкнул:

— Не валяйте дурака! В седло!

Побледневшая мисс Лэнгфорд молча скакала рядом с ним, и только когда они были вблизи военного городка, сказала:

— Не понимаю.

— Вы многого не понимаете!

Англичанке нечего совать нос в дела гуру и факиров, особенно если они отдают колдовством. Кроме того, он сорвался, и она должна была это заметить. Он ответил резко, намеренно грубо, но она и не думала сердиться. Она продолжала сосредоточенно хмуриться и снова заговорила уже на подъездной аллее Хаттон-Даннов — вскинула голову и заявила:

— Я узнаю, что все это значит.

Родни холодно поклонился и, оставшись в одиночестве, пустил коня рысью. Он ехал, низко опустив голову, так что подбородок упирался в грудь. Лужи на дороге отливали черным вороньим блеском. Он вздрогнул — он тоже ничего не понимал. Кажется, в сорок втором году на окраине Президентства старик Булстрод видел, как какой-то факир проделал что-то подобное. И вроде бы он говорил, что вороны слетаются, потому что чуют близящуюся беду. Он уже был под голыми ветвями золотого мохура