- Я две пятилетки потратила, чтобы тебе объяснить: я не рижанка, я ленинградка.

- Я знаю. Но, все равно, ты - рижанка.

Поезд дрогнул, скрипнул, и поплыли огни за окном.

Наталья отвела глаза от окна. Глянула наверх.

Доктор лежал на спине. Белели руки, крепкие, сильные. Надежные.

Наталье стало грустно, что в ее жизни нет таких рук. Она вздохнула.

Доктор открыл глаза и смотрел на Наталью. Наталья закрыла глаза.

И стала думать о Ленинграде.

В любом городе несколько городов, разных по архитектуре, ландшафту, облику людей. Наталья любила свой Ленинград, город маленьких горбатых мостиков, узких набережных с булыжными мостовыми. Серые дома с прошлым дешевых меблированных комнат. Сумрачные квартиры, старая добротная мебель: дубовый письменный стол, черный рояль, огромное кресло, скрипучий книжный шкаф с коленкоровыми обложками старых книг, темные портьеры на окнах и забытый абажур. Кто знает, как бы Наталье нравилась темная комната в коммунальной квартире с узким окном в двор-колодец, но Наталья не жила ни в этой комнате, ни в этом дворе, ни в этом городе, это они жили в памяти Натальи, а потому были прекрасны.

Наталья давно уехала в другой город во имя чего-то красивого, высокого, а жизнь в чужом городе свелась к крикливым застольям, мелкой суете... к тоске, в общем.

Мужик на полке вздохнул, поелозил и затих.

Утром молча - пальто в руках, сумки на полках - ждали прибытия. Лишь мужик так и сидел на верхней полке, как на насесте, и, как курица крыльями, все хлопал себя руками по бокам, сетуя на что-то свое.

Доктор, строгий и подтянутый, первым шагнул к двери купе. У двери остановился, обернулся и смотрел на Наталью. Наталья ждала его слов.

Моряк, глядя на доктора, шепнул что-то, и сам и засмеялся. Наталья не услышала слов моряка, но улыбнулась, думая о том, другом. А доктор глянул на моряка и выскочил из купе. Тут еще мужик заругался громким шепотом. Наталья едва ни заплакала от обиды.