- Алена! - обрадовалась она. - Притомилась, непоседушка моя? Проголодалась. А я тебе сей же час молочка парного, - она поднялась по ступенькам мимо дочки, ласково тронула ее волосы, и скрылась в доме. Оттуда донеслось постукивание глиняных крынок и плеск. - А не хочешь ли хлеба с медом?

- Нет, матушка, не хочу.

- Эта Веселинка целый горшок принесла - так уж она тебе благодарна, аж до слез, мальчоночке-то ее совсем полегчало, веселый, смеется. И то правда, что перепужались они, ведь беда какая - чуток было не помер первенец.

Процедив молоко сквозь белую холстинку, мать вынесла Алене большую кружку.

- Ох, Алена, - снова донесся ее голос из горницы, - а у нас ведь новость! Пастух новый объявился. Пришлый какой-то хлопчик. Видала я его, как коров гнали. Хорош! Девки наши теперь все глаза об него обломают! - Алена сидела и тихо улыбалась. - А Будамир уж не управляется, совсем исчах мужик. Жалко его, а ты-то ему чего не поможешь? Аль не под силу?

- Никто ему не поможет, матушка, коль прежде сам себе помочь не захочет, - негромко проговорила Алена.

- Как это - сам?

- Злобство да ненависть его губят, зависть черная, а он понять того не желает. Помягчеет сердцем, тогда и лечение в прок пойдет. А так - все доброе да светлое, что в него входит, тает без следа в его черноте, обороть ее не может. От недоброты болезни все. Как черные язвы истачивают они душу, больна душа делается, а там и телу черед, - вздохнула Алена. - Вот и врачевать сперва душу надо. Тут лекарь бессилен, он чужой душе не хозяин, тут сам человек должен.

- Ишь ты, как оно... И правда, Будамир даром что пастух, а чванливее мужика на деревне не сыщешь. С ним говорить, что уксуса испить. А этот, новый-то, ясный такой, приветливый. Я тебе знаешь, что скажу - даже и не знаю что думать, а только Буренка сегодня вечером больше обычного молока дала.