Один, белый, был ростом не меньше, чем метр восемьдесят, хотя и ниже других. Лет двадцати. Он был, как это вообще вокруг принято, в синих джинсах с заклепками и в красно-коричневую клетку рубашке, что не говорило о хорошем вкусе. Его сапоги из недорогой кожи были зато богато отделаны, ковбойская шляпа пятнистая, поля с боков загнуты.

Два его сотоварища, так же как и он, стояли прислонившись к стене. Оба индейцы. Одежда на них была такая же, как и у белого, только отличалась расцветкой: брюки темно-синие, рубашки в красно-синюю клетку.

Их долговязые неуклюжие фигуры казались на две ширины ладони выше и более худыми, чем на самом деле. Они околачивались тут, по-видимому, чего-то ожидая. Когда Квини проходила мимо, белый сунул в зубы сигарету. Глаза у него при этом сверкнули, и это встревожило девушку. Оба молодых индейца держались совершенно безучастно.

Квини была не трусливого десятка и все же обрадовалась, когда, выйдя из зала, увидела среди немногих припаркованных автомобилей их старенький семейный «Форд». Значит, ее сообщение, что она прибывает в Нью-Сити самолетом и поэтому днем раньше, получили дома своевременно.

Автомобиль был старой тачкой: со старой резиной, с высоким кузовом, с изношенной обивкой. Он когда-то обошелся в пятьдесят долларов, и это было недорого: если бы его не купил индеец ранчеро, его бы отправили в металлолом. Однако Квини любила эту невзрачную машину. Мотор еще ни разу не отказывал, и автомобиль по разбитым дорогам, а то и вовсе без дорог совершал головоломнейшие виражи. Квини любила его, как раньше индеец — лохматого верхового коня, который был выносливее любой начищенной драгунской лошади.