Фельдшер Валентин произнес и записал от себя:

— Каждый из нас носитель жизни. Она входит в нас и покидает нас, как дыхание… — подписал.

Ближайший друг хозяина землянки — «закадычная головушка», как он его называл, Зорька Нерославский, гость из танковой бригады, прочел:

— Если вы способны созерцать Жизнь и Смерть одновременно — ВЫ БЕНАП, — аккуратно подписал, хотя где-то посередине и дрогнул.

— Это все для меня чересчур… — бубнил Романченко, он сгреб к себе все бумаги. — Для меня пусть будет столько, чтобы хватило! И чтоб еще осталось… И чтоб всегда было горючее и то, и это… И чтоб не глохли наши моторы! Ура! Дайте выпить, а то… — сам себе закрыл рот.

Председатель сказал:

— Я давно выбрал — «СМЕРТЬ ЛЮБОГО БЕНАПа — ЭТО И МОЯ СМЕРТЬ», — подписал.

— Ну, тебе умирать, да умирать, — чуть слышно заметил ему Валентин.

Но все расслышали: переглянулись, кто-то почему-то хохотнул, а председатель на одно мгновение засек распахнутые и уткнувшиеся в него глаза Юлии.

Небольшая группа молодых офицеров, «костяк разведки», как их называли в штабе корпуса. Каждый числился одним из лучших профессионалов, со своей собственной манерой поведения, навыками, исключительностью, достоинствами и, конечно же, слабостями, недостатками… Они сошлись, чтобы поддержать друг друга, а еще они сошлись, наверное, чтобы выстоять — хоть немного попридержать эту и «бесившуюся русско-татарскую матерщину (к которой примкнули плотно все другие национальности). Она постоянно лилась на них с самого верха, била фонтаном снизу. Армия была особым полем разгула этого рода речений. Поток захлестывал с головой, и, качалось, нет ему конца. Но так уж случилось, что два-три человека из их же окружения вообще не ругались, ни при каких обстоятельствах, это было постоянным укором.