— Я так хотел магазин. Ручки, бумага — американская мечта. Бизнес для всех, правильно?

— Да, — согласился я, по-прежнему не вполне его понимая.

— У всех есть слова, — продолжал он. — Все записывают. В моих тетрадях школьники делают уроки, учителя ставят отметки. В моих конвертах посылают любовные письма. Гроссбух для бухгалтер, блокнот для шопинг, еженедельник для деловой человек. Это важно, и я счастливый и гордый.

Он произнес свой маленький спич с такой торжественностью, с таким чувством своего предназначения, что, не скрою, я был тронут. Торговец канцелярскими принадлежностями, рассуждающий о метафизике бумаги и представляющий себя важным звеном мироздания! Пожалуй, в этом было что-то комическое, но мне и в голову не пришло посмеяться.

— Хорошо сказано. Не могу с вами не согласиться.

Комплимент, похоже, несколько взбодрил его. Губы его тронула улыбка, он кивнул и пробежался пальцами по клавишам кассы.

— Бруклин, много писателей, — заметил он. — Целый квартал. Для бизнеса, наверно, хорошо.

— Наверно, — согласился я. — Беда в том, что большинство писателей — люди безденежные.

— А! — Тут он оторвался от кассы и широко осклабился, обнажив ряд кривых зубов. — Вы тоже писатель!

Я решил поддержать его шутливый тон:

— Никому ни слова. Это мой маленький секрет. Я вроде не сказал ничего особенного, но моему собеседнику эти слова показались столь уморительными, что он едва не упал со стула. Его смех, нечто среднее между речью и пением, вырывался из горла короткими очередями, такое музыкальное стаккато: ха-ха-ха, ха-ха-ха, ха-ха-ха.

— Никому ни слова, — повторил он, отдышавшись. — Маленький секрет, только вы и я. Рот на ключик. Ха-ха-ха.

Он пробил последние товары и сложил все в большой пластиковый пакет. Лицо его снова обрело серьезность.