"Если б одно только слово от Семена.

Только одно слово, что жив, ну и здоров - и больше ничего. Тогда все станет другим.

Два месяца и четыре дня нет писем. Писал, что бои были сильные. Может, ранили? Или заболел? "Поплачь, поплачь, легче будет", - говорит свекровь. А где те слезы взять? Нет слез -- все высохли... С той поры, как ушел Семен, не заплакала ни разу..."

Долго и медленно плывут невеселые думы.

...Видит она: человек идет по полю. Шинель его распахнута, ветер поднимает полы. Это Семен. Он возвращается домой...

Ну да, домой, на побывку... Подходит к хате. Поднимает руку и стучится... Переждал немного, послушал и снова стучится... Маша прислушалась - тоненько дребезжит окно. Семен стучится, а Маша лежит и не может шелохнуться. Что это с ней делается?

- И ночью нету от него покоя, - ворчит на печи бабуля.

"Почему она- такая неласковая? Она, наверно, но знает, что это Семен?"

- Это ж Семен! - слышит Маша сквозь дремоту свой голос и вскакивает. Дрожащими от волнения руками она ищет платье и не может найти.

- Какой тебе Семен? Это ж твой бригадир, чтоб его лихоманка взяла, бессонного.

Свекровь, кряхтя, сползает с печи, долго в темноте, возле нечи, шарит по полу, одевает валенки, зажигает лампу и, наконец, топает в сени. Гремит засов.

- Нет на тебя угомону, бессонный, - неласково встречает она вошедшего.

- Тихо, тихо. Я только на минутку.

- И ночью покоя не даешь...

- А я не до вас. Спите, будьте ласковы, на здоровье. Маша, извини уж, что потревожил поздно, - завтра опять поедешь в лес. И все, кто сегодня был. Что с тобой?

Не простудилась? Ты больная?

- Ничего, - с трудом выжала из себя Маша. - Ничего. Сон приснился беспокойный... Не бойся, я поеду.

Бригадир, молодой рослый хлопец, без руки, в поношенной фронтовой шинели с выцветшими петлицами, обеспокоенно посмотрел на Машу. Она выше натянула одеяло.