Екеле-дурачок пошел впереди, Коппель-Медведь следовал за ним по пятам. Они шли узкой тропой, что вилась меж кустов жасмина и бузины, пока не достигли обветшавшего памятника рабби Абигдора. Здесь, у могилы знаменитого святого, имя которого сияло неугасимым светом в сгущавшейся над диаспорой мглой, Екеле нашел стертый майнцский пфенниг, медную трешку и два английских геллера. Потом он двинулся дальше -- туда, где под могучим кленом стоял могильный камень прославленного врача рабби Гедальи.

Но вдруг он остановился и схватил своего спутника за рукав.

-- Слушай! -- прошептал он. -- Мы здесь не одни. Слышишь этот скрип и шелест?

-- Дурень ты, -- сказал Коппель, который как раз нашел гнутый богемский грош и прятал его себе за пазуху. -- Дурень и есть! Это ветер несет по земле увядшие листья.

-- Коппель-Медведь! -- шептал Екеле. -- Или ты не видишь -- там, у стены, что-то мерцает и светится?

-- Если ты дурак, -- заворчал Коппель, -- так пей уксус, езди верхом на палке и дои козла, а меня оставь в покое. То, что ты видишь, суть белые камни, они-то и блестят в лунном свете!

Но тут луна вдруг скрылась за тучкой, и Коппель-Медведь убедился, что это были вовсе не белые камни. Нет, там, у самой кладбищенской ограды, колебались в воздухе светящиеся фигуры детей в длинных белых рубашках. Они держались за руки и покачивались в неспешном танце над свежей могилой.

А над ними стоял невидимый человеческому глазу ангел Божий, который был им поставлен хранителем.

-- Боже мой, смилуйся надо мною! -- простонал Коппель-Медведь. -Екеле-дурень, ты тоже видишь?

-- Хвала Творцу мира, он единый творит чудеса, -- прошептал