И я пошел спать. Моей квартирной хозяйкой была тогда пани Ольга Риссова, она тоже выглядела печальной и жалела нас; нас, жильцов, у нее было трое, мы двое изучали право, а третий работал поваром, он возвращался среди ночи и всякий раз без сил валился на постель, а храпел он так, что я затыкал себе уши хлебным мякишем... А на другое утро в начале одиннадцатого я отправился на факультет и, взглянув на лестницу перед главным входом, увидел такое... Немецкие солдаты гнали по ступеням студентов, били их прикладами в спины, из актового зала и из коридоров выбегали все новые и новые перепуганные молодые люди, и всех их солдаты заталкивали в военные грузовики, а затем немцы подняли борта и сами запрыгнули в кузов... я стоял в ужасе, ведь, приди я на полчаса пораньше, я разделил бы судьбу своих товарищей; машины тронулись с места, и я слышал, как мои однокашники поют гимн "Где родина моя?"... и я понял, что происходит, и когда я вернулся домой, мой коллега Суханек и повар уже собирали вещи, я тоже уложил свой чемодан, и мы, испуганные, простились с нашей плачущей квартирной хозяйкой... и от всех людей, попадавшихся нам по пути на вокзал, откуда мы хотели разъехаться по домам, исходил страх и ожидание того, что потом и случилось: закрыли высшие учебные заведения и семнадцатого ноября казнили двенадцать студентов, а тысячу двести арестованных по общежитиям отправили в Заксенхаузен.

Вот о чем, Апреленка, я вспоминал семнадцатого ноября этого года, пока ходил с черным котенком Кассиусом под розовеющим небосклоном, усеянным сияющими звездами, и я предчувствовал и, можно сказать, знал, что в этот вечер шествие по Праге со свечами добром не кончится, что-то должно случиться, и я боялся, потому что люди, приехавшие во второй половине дня в Керско, говорили, что в верхней части Карловой площади, со стоянки у больницы, еще утром убрали все припаркованные там легковые машины, чтобы освободить место для тяжелой техники МВД...