"Я почем знаю!.. Я об этом тебе ничего не могу сказать… Эх, Проша!"

Однако же я с ним жить не стал. Страсть как мне было тяжело одному! Две недели с неумелых-то рук над работой покоптеть, а выручки, барышу то есть, — три рубля. С чего тут жить? Ну, кое-как перебивался, платьишко начал заводить, например, манишку, все такое, нельзя! Познакомился с чиновником… Кой-как! К братцу я в то время не ходил, или ежели случится, то очень редко, по той причине, что окроме уныния завели они другую Сибирь: гитару… Иной человек возьмется на гитаре-то, восхищение, душа радуется, но братец мой изо всего муку-мученскую делал. Постановит палец на струне у самого верху и начнет его спускать даже до самого низу. Воет струна-то, чистая смерть! По этому случаю я у него не бывал.

Начал было я в это время Алеху Зуева вспоминать, не позвать ли, мол? А он, не долго думая, и сам ко мне привалил…

Пьяный-распьяный.

"Ты! — заорал на меня, — подлекарь! подавай деньги!"

"Как-кие, — говорю, — деньги?"

"Ты разговоры-то не разговаривай, подавай… Какие! — передразнивает, — за станок! вон какие!"

Тут я, признаться сказать, в такое остервенение вошел, что, не помня себя, тотчас за горло его сцапал и грохнул на землю.

Вижу: малому смерть, но все же я еще ему коленкой в грудь нажал, и как же я его в это время полыскал!.. Ах, как я над ним все свои оскорбления выместил! Зажал ему горло и знаю, что ему теперича ни дохнуть, — между прочим, кричу на него:

"говор-ри!"

"Пр-роша, — хрипит… — П-пус-с-сти!"

"Говор-ри! Анафема!.."

В то время я себя не помнил и истинно мучил его, как зверь… С час места я с ним хлопотал, наконец пустил… Отрезвел он… Помню, стоит этак-то в дверях, картузишком встряхивает…

"Сейчас драться, — говорит, — нет у тебя языка сказать-то?

Право! За го-орло!"

"Ладно, — говорю, — мне к суду с тобой идти не время!"

"Я почем знаю! "деньги", "получил"… Я почем знаю?"