А мадам Филипп сидела неподвижно, молчала и ничего не ела.

Она не понимала любезностей, поправляла шпильки, отбрасывала назад ветки хмеля. Сложив руки, она то думала о том, что завтра придется взяться за работу и все чистить, то покорно взглядывала на своего мужа, - так оборачивает глаза к людям раненое животное.

Наконец они легли. Сначала все шло хорошо. Ошалевшая мадам Филипп не шевелилась, думая только о том, чтобы ответить поцелуем на поцелуй Филиппа.

Но потом она, подскочив, застонала не хуже того барана, которого зарезали вчера.

- Кричи, кричи, дуреха, - сказал ей Филипп. - Слишком долго я ждал, больше не могу.

И нежно лаская одной рукой новобрачную, он другою тяжело зажал ей рот.

VI

- Выходит одно на одно, - говорит Филипп.

- Послушать вас, Филипп, все выходит одно на одно. Ведь важно счастье: крестьяне-то сейчас счастливее, чем были прежде.

- Молодые говорят, что нет.

- Но вы, Филипп, вы-то знаете старых, вы слышите, что говорят молодые. По-вашему, как?

- Думается мне, что сейчас они должны быть счастливее. Сейчас лучше спят, лучше кормятся, меньше бедствуют. Я, например, не спал на постели до самой свадьбы.

- Вы спали вместе со скотиной?

- Да. На сухой соломе лучше, чем на грязных простынях. Мне удавалось всхрапнуть только до полуночи, потому что волы меня будили. У них свои привычки. Они поднимались в полночь, чтобы перехватить клочок сена, и я слушал, как они стучат рогами о кормушку. Зимой их дыхание грело меня, а летом я часто спал снаружи, стерег быков: они паслись на лугу. Крестьянин спать спокойно не ложится, если его волы без присмотра. На лугу ставили какую-нибудь ни к чему не годную тележку. На обруч натягивали полог из рогожи, клали охапку ячменной соломы, так сторож и спал.

- Вам хорошо там было?

- Неплохо, только летом, в теплую погоду. А вот в утренники прямо закоченеешь.

- А от кого вы стерегли скот?