Горячие брызги слюны сочились с длинного лилового языка, веером разлетались по салону. Люди нехорошо смеялись, замахивались на него, поддразнивали, снимали одно колесо за другим, ставили вместо них чурки и грузили хозяйское добро. Работали споро. Десяти минут не прошло, как «Нива» зависла, полностью разутая. Малыш вне себя от ярости рычал, лаял, неистово рвал когтями обшивку салона. Пытался разбить обманчиво доступную преграду грудью, но лишь раскровенил морду. По стеклу, измазанному густыми пятнами крови, тянулся размашистый след когтистой лапы.

Яшка наклонился к самому окну:

– Отравить бы тебя… Да пачкаться неохота. Сам подохнешь.

Малыш грохотал, выплёскивая лай в слащавую физиономию, стальные клыки его металлически клацали, рассекая пустой воздух в нескольких сантиметрах от недоступной кадыкастой глотки.

Подельник заскочил в уазик:

– Оставь его, Макар. Сматываться надо. Ещё заметят!

– Им же хуже…

Малыш тыкался мокрым лобешником в жёсткое стекло. Плохие люди уходили безнаказанно. Он слабел на глазах. От унижения. От собственного бессилия. Лапы его подкосились. Малыш качнулся и завалился набок. Прикрыв глаза, он хрипло дышал, шумно втягивал воздух пастью и носом. Бока его широко раздувались, изо рта лезла густая клейкая пена, рваными хлопьями падая на окровавленный каркас сиденья.

* * *

…Кому довелось маяться в районной больнице тягучими выходными днями, подтвердят – тоска смертная. Новый сосед по палате от нечего делать спросил Толика про собаку, а тот, словно дитя малое, не распознав едва прикрытого равнодушия, оживился, подоткнул подушку повыше и начал, начал…

Картинки всплывали, заслоняя одна другую.

– Идём назад, корзины полные. Солнце жарит. Сквозь деревья уже видно машину. Малыш всегда чуял нас задолго, лаем встречал. Тут – молчок. Моей ничего не говорю, у самого сердце сжалось от недобрых предчувствий. Что-то случилось… Громко позвал: «Малыш! Малыш!». Тишина.