- Бог мой, что все это значит! - вскричала мисс Этель, удивленная и, возможно, встревоженная. Клайв и сам едва ли понимал. Все время, пока он разговаривал с ней, в нем нарастало раздражение; он подавлял в себе гнев, охвативший его при виде толпившихся вкруг нее молодых людей; все в нем возмущалось против собственной унизительной покорности, и он злился на самого себя за то восторженное нетерпение, с который кинулся на первый ее зов.

- Это значит, Этель... - произнес он, решаясь все высказать, - что, если кто-то проделывает тысячу миль, чтобы повидать вас и пожать вам руку, ее надо протягивать поласковее, чем это сделали вы; что, когда день за днем в вашу дверь стучится родственник, его надо постараться принять; при встрече держаться с ним как со старым другом, а не так, как держались вы, когда леди Кью соизволила впустить меня; и не так, как вы обходитесь с этими дураками, что толпятся вкруг вас от нечего делать! - выпалил Клайв в великой ярости, скрестив на груди руки и окидывая свирепым взглядом ни в чем не повинных молодых франтов; он продолжал смотреть на них так, точно сейчас взял бы да и столкнул их лбами. - Кажется, я отнимаю мисс Ньюком у ее поклонников?

- Об этом не мне судить, - ответила она мягко. Поклонники действительно отступили. Но она видела, что он злится, и это доставляло ей удовольствие.

- Тот молодой человек, что подходил к вам, - продолжал Клайв, - сэр Джон, кажется...

- Вы недовольны, что я его отослала? - спросила Этель, протягивая ему руку. - Слышите, музыка! Давайте повальсируем. Неужто же вы не знаете, что стучались не в мою дверь? - произнесла она и заглянула ему в лицо просто и ласково, как в былые дни. Она победительницей закружилась с ним по зале, затмевая остальных красавиц; она хорошела с каждым туром вальса - румянец заливал ее щеки, глаза сверкали все ярче. Лишь когда смолкла музыка, она села на место, тяжело дыша и сияя улыбкой, - вот такой же мне запомнилась Тальони после своего триумфального pas seul {Сольного номера (франц.).} (господи, это было тысячу лет назад!).