Радости школьной жизни до того пленили Томаса Ньюкома, что он даже на каникулы не рвался домой. Он был непослушным, шаловливым мальчиком, охочим до всяких проказ, бил стекла, таскал у садовника персики, у экономки варенье, один раз даже вывернул из колясочки своих маленьких братцев (свидетельство этой злосчастной небрежности по сей день украшает нос баронета), спал на проповедях и непочтительно держался с преподобными джентльменами, и всем этим навлек на себя заслуженный гнев мачехи, которая, наказывая его, не упускала случая напомнить о куда более страшных карах, ожидающих его на том свете. Конечно, после того, как Томми вывернул братцев из колясочки, мистер Ньюком, по настоянию жены, выпорол сына, но когда вскоре от него потребовали, чтобы он повторил порку за какой-то новый проступок, наотрез отказался и объявил, употребив грубое мирское выражение, способное ужаснуть всякую благочестивую леди, что, пусть, мол, его черт заберет, если он еще хоть раз поколотит мальчишку: достаточно его лупят в школе. Юный Томми был того же мнения.
Мужнее сквернословие не заставило бесстрашную мачеху отказаться от намерения перевоспитать пасынка; и однажды, когда мистер Ньюком уехал по делам в Сити, а Томми по-прежнему ослушничал, она призвала своего степенного дворецкого и чернокожего лакея (за чьих бичуемых братьев болела душой) и велела им хорошенько отделать юного преступника. Но тот с разбега так брыкнул дворецкого, что в кровь расшиб его стройные голени, так что сей откормленный слуга еще долго хромал и охал, а потом мальчик, схватив графин, поклялся разбить морду черномазому лакею; он даже пригрозил запустить графин в голову самой миссис Ньюком, если только ее клевреты попытаются учинить над ним насилие.