А впрочем, бывает ведь и такое… он и рассказы подобные слышал — и про молнию, и про войну. Когда, скажем, в человека попадает пуля, и он вроде как уже мертвый, но сам этого еще не просек и потому автоматически продолжает свое предыдущее движение. Вот уже и ноги у него подкосились, вот уже упал ничком или навзничь, а все никак не поймет — что это с ним приключилось? Такое вот странное явление. Потом-то, конечно, приходит и понимание, а с ним, с пониманием — и боль, и смерть, и прочие разнообразности, но все это с некоторой задержкой, не сразу… как будто Бог дает нам напоследок несколько лишних секундочек прежней жизни.
Вот и с Сергеем Владимировичем случилось что-то похожее. Хотя… Есть тут определенный перехлест. Все-таки чересчур все это мрачно… война там или молния… Ну какая может быть война в нью-йоркском музее? Какие пули? Какие молнии с грозами… хотя бы даже и в начале мая? Никто, понятное дело, в Сергея Владимировича не стрелял, и о смерти речи не шло даже в очень большом приближении, так что… гм… впрочем, это как посмотреть… да… непросто это все, неоднозначно. Ведь если приглядеться, то в определенном смысле он, можно сказать… как бы это помягче… да ладно, чего там!.. умер он, Сергей Владимирович, вот что. Умер. Хотя и не умер. Вот ведь какая загогулина.
Так или иначе, пройдя по инерции несколько залов, он притормозил, постоял в некотором недоумении и только потом вернулся к Ней. Возвращался Сергей Владимирович уже вполне целеустремленно; выяснилось, что в мозгу его странным образом отпечаталась вся картина — и разделенный перегородками зал, и скамейка, и тусклые пятна полотен на стенах, и даже пара очкастых низкорослых азиатов, суетливо фотографирующих друг друга в лучах Ее неземного сияния. Подойдя к поперечному стенду, справа за которым, как он точно знал, находилась Она, Сергей Владимирович остановился и глубоко вздохнул, как перед погружением.