От Феди пахло луком, так как он уже успел «вкусить» фаршированной селедки — неизменной спутницы «казенного нектара».

Впрочем, пили не одни мужчины. Пили и барышни, хихикая и жеманясь.

Серафима, около которой примостился полковой адъютант с искрящимися юмором глазами, пила, не разбирая, и водку, и наливку, и мадеру, и портер и только обмахивала кисейным платочком свое разгоревшееся лицо.

Её супруг, присоседившийся к эскадронному (он, как «вольный», менее стеснялся сидеть за офицерским столом), говорил, сильно упирая на «о».

— Мы, извольте видеть, ваше высокородие, торгуем помаленечку… То есть, опять-таки по какой части пустить… Наша статья особенная-с… И то сказать надо, так штобы это-с вполне можно на барыш завсегда-с надеяться… А опять-таки… значит…

— Что вы предпочитаете — вишневку или смородинную? — смотря своими искрящимися юмором глазами прямо в зрачки его жены, спрашивал адъютант.

— Вишневку! — тянула размякшим голосом та, довольная и своим соседом, и папашиной вечеринкой.

А Нюрочка алела, как роза. Около неё сидел Строевич и чистил для неё собственноручно кильку, при чем так выворачивал свои тонкие, гибкие, нежные пальцы, что они казались восхищенной Нюрочке не пальцами, а какими-то розовыми конфетами. И от пальцев-конфет пахло peau d’Espage, приятно щекотавшим обоняние Нюрочки.

«А от Феди-то как луком несло!» — почему-то внезапно вспомнила Нюрочка, и что-то кольнуло ее в сильно бьющееся сердечко.

Между тем Строевич очистил кильку, и налив вина себе и Нюрочке, шепнул значительно:

— Я пью за здоровье того, кто любит кого.

Бросив обжигающий взор на Нюрочку, он духом осушил бокал.

В туже минуту послышались звуки аристона. Нижний чин Петушков, исполняющий денщицкие обязанности при Кузьме Демьяныче, энергично завертел ручку аристона, выигрывавшего пресловутый мотив «Стрелочка».