Под пасху ее разбил паралич. Б больнице в палате на шестерых, тетя Маня лежала молча, глядя слезящимися глазами в белый сырой потолок. На третий день раскрыла правую половину рта и прохрипела: «Надо..надо... инженер..чику... машину куп...ить. Только... не желту...ю». «Маша, — заплакала сидевшая тут Лиля Моисеевна,— у тебя разве есть деньги?». «Есть. Семь...десят тыщ».

Велела ехать смотреть — над изголовьем слева, за «Огоньком». Так это велела, что Семен Михайлович и правда поехал, весь «Огонек» ободрал. А кроме дранки, ничего. «Были. Точ...но. Были». Повернул Марья Акимовна к стене и больше ничего не сказала. На четвертый день перестала чуствовать, как ее обихаживают, на шестой умерла. Хоронили ее Понаровские да Клавка с Шуркой, да батюшка с капитаном. Витя пил с неделю, пока не вернулся к делам, но и потом чувствовал — жить можно, а чего-то не хватает, вроде пальца на руке.

Клавка взяла на память подзорник, а Шурка — открытку, висевшую у покойной на видном месте, и горшок с алоэ. На открытке сфотографирован спутник, а на обороте написано: «Спасибо, мамаша, за заботу. Здоровье у меня в порядке, а Бога я, когда летал, не видел. С уважением, Юрий Гагарин».

Рисунок Н.Панасенко