- Хватит. Уважаю, - говорил он.

- То-то, барин! - смеялся Алексашка. - Да уж если по чести, я и сам не против.

Был еще у нас такой мужичок, Гурьев Антон, бродячий человек, еще по тем царским временам не признававший ни бога, ни попов. Не было у него никакой скотинки, даже птицы, - изба, чуть прикрытая соломкой, без всяких пристроек и загорожи, стояла одна на самом краю.

Работы он никакой не признавал. "В том одном, - говорил он, - я с господом богом нашим Иисусом Христом согласен", - и целыми месяцами не было его в селе. Работала одна, без кровинки в лице, работала и на чикинских и на камковских землях, жена его, а детишки его - была их тьма - побирались.

Вернется, бывало, Гурьев Антон с бродяжничества своего, ходит по селу чуть не в чем мать родила, голова без шеи, прямо на плечах лежит, тулово короткое, ноги длинные, лицо в рыжих клоках, важное - и все болтает.

- Придет скоро великое поравнение людей. Готовьтесь!

- Какое такое поравнение, Антоша?

- Имущество хозяев земли делить будем поровну.

- Да нешто на всех хватит? Людей на земле, поди, не мене, чем звезд на небе.

- На одежду, на питание хватит, а там будем все жить по-бедняковски, важно говорил он.

С этим Антошкой Гурьевым больше всего и дружил Николай Камков, частенько у него и ночевал под стрешками на чердаке. Напьются, бывало, оба, сидят, свесив ноги с избы. Антошка невесть что несет, а Камков обнимает его и поет, весь в слезах:

...Россия, нищая Россия,

Мне избы бедные твои,

Твои мне песни ветровые,

Как слезы первые любви.

А и в самом деле, убогое было село наше! От железной дороги двести верст, кругом тайжища, болота. Месяцами сидели без керосина, без соли. В праздник под вечер идешь с охоты, подойдешь к парому, а за рекой стон стоит над селом, - так много пьяных. Детишки лет по пяти - и то любили играть в пьяниц.