«О, выпустите меня хотя бы на секунду! — кричала бедняжка. — Мне необходимо кое-что сказать своему ребенку».

«Напиши на клочке бумаги и передай, — предложил какой-то голос из партера. — Мы проследим за тем, чтобы он получил письмо».

«Могу ли я не пустить мать к умирающему ребенку? — размышлял вслух тюремщик. — Нет, это будет бесчеловечно».

«Не будет, — настаивал голос из партера, — в этом случае не будет. Бедный ребенок и заболел-то потому, что она слишком много говорила».

Тюремщик не хотел руководствоваться нашими советами. Осыпаемый проклятиями всего зрительного зала, он все-таки отпер тюремную дверь. Женщина говорила со своим ребенком около пяти минут, по истечении которых он скончался.

«Ах, он умер!» — пронзительно вскрикнула убитая горем мать.

«Счастливчик!» — прозвучал ответный возглас зрительного зала, лишенного всякого сочувствия.

Иногда публика занималась критикой в виде замечаний, адресованных одним джентльменом другому. Однажды мы смотрели пьесу, в которой действие было без всякой надобности подчинено диалогу, и к тому же довольно убогому. И вдруг, посреди утомительных разговоров на сцене, в зале послышался громогласный шепот:

«Джим!»

«Хэлло!»

«Разбуди меня, когда начнется спектакль».

За этим последовала отчетливая имитация храпа. Потом мы вновь услышали голос второго собеседника:

«Сэмми!»

Его приятель якобы проснулся:

«А? Что? В чем дело? Что-нибудь произошло?»

«Разбудить тебя так или иначе в половине одиннадцатого, да?»

«Конечно, сынок, спасибо тебе».

И критик опять уснул.

Да, в то время мы проявляли интерес к отечественным пьесам. Хотелось бы мне знать, буду ли я когда-нибудь получать от английского театра такое же удовольствие, как в те времена? Буду ли я когда-нибудь получать такое же удовольствие от ужина, какое я получал от рубцов с луком, омытых горьким пивом в трактире старого Альбиона? С тех пор мне не раз приходилось ужинать после театра, и некоторые ужины были весьма дорогими и изысканными, — когда мои друзья решали не жалеть денег.