При определенных обстоятельствах он вполне мог бы олицетворять собою тот самый пресловутый русский бунт. А на поводке у Вити – его «альтер эго» Осман, немецкая овчарка, очень многим напоминающая крокодила – и обликом, и нравом. Топор, или лом, или ружье сделали Османа колченогим – я уже не припомню, но нимало не сомневаюсь в окольно достигавших меня слухах, что со всеми перечисленными инструментами, находившимися в чужих руках, он в разное время чересчур близко знакомился и что знакомства эти всегда гораздо дороже обходились как раз обладателям инструментов. Речь правдолюбца Вити, от души приправленная подходящими ко всем случаям жизни русскими устными выражениями, была по обыкновению немногословной:

– И че ты (…) мне тут (…) показываешь? – обратился он к фигуранту. – Ты (…) вот под Османа сходи.

Осман, явно одобряя мнение хозяина, со спокойным интересом повернул к Вове свою нелепо длинную, испещренную вдоль и поперек шрамами всевозможной конфигурации, здоровенную морду.

Вовочка не стерпел грубых слов, зарделся от обиды:

– Ну и что? Ну и схожу!

Мы, конечно, не друзья досаафовцам, но раз такое дело, скорее вскочили – и к ним. Слово не воробей, и мальчишке, переполненному глупой гордостью, понятно, сдержать его придется. Но как-то без кровопролития хотелось обойтись, хотя бы без особого. Мы и давай уговаривать Витю и ничего еще не понявшего Вовочку, чтобы Османа пускали не более чем с двадцати шагов. Слава Богу, уговорили. Обычная средняя собака чем дальше бежит, тем слабее атакует – на бегу запас ярости у нее выгорает. Потому настоящая проверка характера, как было в ту пору на гэдээровском «керунге», делается только при дальнем пуске – с девяноста метров. А таким хладнокровным бойцам, как Осман, два десятка шагов или две сотни – нет никакой разницы.