- А то, что Немезида. Писатель не должен иметь собственного дома, не должен иметь собственного камина.

Я рассмеялся.

- А не все ли равно, угорит он от собственного камина или от чужого? От чужого-то, пожалуй, еще обиднее...

- У писателя совсем не должно быть камина, ни своего, ни чужого.

- Да ведь не один камин - и печки дымят.

- И печки не должно быть!

- Так ведь он замерзнет, писатель-то?

- Не замерзнет. Не замерзают же тысячи людей, которые живут без печки, черт знает где, или так плохо топят их, что как будто и совсем не топят. А если замерзнет - тем лучше.

Я выразил серьезное сомнение, чтобы так было лучше.

- Да, лучше, - настаивал мой дикий гость. - Он докажет, что он истинный рыцарь духа, каким должен быть всякий писатель. Добровольно приняв низкую, собачью смерть от мороза, которую другие принимают невольно

с проклятиями, он этим облагородит и ее и их - умирающих.

И совершенно искренно я ему сказал:

- Это даже не бескрайний идеализм, а дикая сверхъестественная чепуха. Прощайте!

Но от него не так легко было отделаться, раз он пришел. И вот что должен был выслушать я.

- Приятно думать, что в каждом писателе таинственно сочетаются два существа, с определенным для каждого кругом обязанностей и прав: один тот, кто пишет и печатает свои писания; другой тот, кто живет. Для первого обязательна любовь к людям, понимание их души, их радости и горя, сочувствие к их положению и разделение его. Ходатаем и заступником и толкователем всех, для кого жизнь трудна и невыносима, является первый. Мир еще не знает писателя, который не любил бы людей - хотя бы только на бумаге. Второй, тот, кто живет, - особых обязанностей не несет. Живет, как хочет, живет, как все.

- Знаю, - перебил я. - Это старо. Не может пьяница проповедовать трезвость и т. д.

- Да, старо - и хорошо забыто.