- Какая нелепость, старая, избитая нелепость, - возразил я сердито. - Вот наши писатели недурно изображают смерть, так, по-вашему, они сами для этого должны были хоть раз умереть?

- Совершенно справедливо. Умереть не умереть, а ужас смерти, ее близость и неотвратимость испытать должны были.

- Они и сумасшедших изображают...

- Гаршин испытал ужас безумия.

- А Гоголь?

- Его Поприщин - восковая фигура.

- Ведь они, черт возьми, и убийц изображают...

- И оттого их убийцы так мало похожи на настоящих убийц.

- А Раскольников?

- Достоевский был в каторге.

- Так что же, писатели должны убивать?

- Да, - невозмутимо ответил мой дикий гость. - Иногда.

Я расхохотался, и тень моя запрыгала по стене.

- Да вы с ума сошли,- закричал я.- Уходите вон, вы надоели мне!

Но он сидел и спокойно говорил:

- Если бы я был писателем и у меня был большой талант, я совершил бы убийство. Этим я принес бы в жертву самого себя, ибо не мог бы я жить после убийства, но зато я написал бы одну истинно великую вещь. Я дал бы настоящего убийцу, со всеми его страданиями и душевным ужасом; не страх, не любопытство внушил бы я к убийству, а ужас, и много веков звучала бы людям моя предсмертная речь. Но, - он задумался и наивно добавил, - тут есть маленькое препятствие: мне жалко того, кого я убил бы, так как ему-то ничего уже не достанется от моих речей.

- Да и я так думаю, - согласился я.

- И поэтому можно, пожалуй, и не убивать; равно как и вообще не производить насилий над людьми. Достаточно будет, если писатель, как Достоевский, поживет некоторое время на каторге, в непосредственной близости со всякого рода насильниками. Но чашу человеческого горя, унижений, несправедливости и нищеты он должен выпить до дна.

- Вообще писатель, по-вашему, должен быть вроде бродячей собаки, со всеми неудобствами такого положения.

- Вот именно.