- Так ведь это уже не писательство, а какую-то каторгу вы проповедуете для писателя. Немногие пойдут в литературу при этаких условиях, - сказал я.
- Ах, как бы это было хорошо, если бы от литературы отшатнулись все эти бесчисленные иксы, которые туда идут: одни - безвольно, как в сторону наименьшего сопротивления, другие - искренне смешивая печатное дело с негласной ссудной кассой. Как хорошо бы сделать литературу невыгодным трудом, самым невыгодным.
- Ну, уж это совсем чепуха. Тогда получилось бы такое положение дел, при котором вся литература попала бы в руки буржуазного, материально обеспеченного класса.
- Вздор, - воскликнул мой гость. - Тот, кто носит в душе своей горячую любовь к людям и способность к творчеству, тот будет писать всегда, при всяких условиях.
- Даже если его повесить за ноги?
- Даже если его повесить за ноги.
Не знаю, быть может, я и согласился бы кое в чем с моим сумасшедшим гостем, сведя все дело на приличные и освященные жизнью компромиссы, если бы он не обратился ко мне с крайне нелепым и даже возмутительным предложением.
- Послушайте, - сказал он убедительно, - вот вы написали фельетон и гонорар, конечно, за него получите?
- Получу.
- Голубчик, - голос его дрогнул, - отдайте эти деньги мне, а я их раздам кое-кому на "Ляпинке".
- Мне за квартиру платить, - угрюмо сказал я.
- А вы не платите!
- Меня выгонят.
- Вот и прекрасно! Пойдете жить на Хитров рынок, а там столько интересного, какой фельетон напишите!
- Мне здоровье не позволяет жить на Хитровке.
- Вот и прекрасно. Умрете там. Как это великолепно!
Ну, я его выгнал. Но он настойчив. Он придет опять. Он будет рпять терзать меня этими ненужными, бессмысленными разговорами - он настойчив и беспощаден. И даже то соображение, что мой гость - только галлюцинация, не утешает меня, ибо от галлюцинации еще труднее отделаться, чем от живого человека. Как быть?