Солнечный свет в комнате стал другим, изменчивым, неверным. Но листья за окном по-прежнему трепетали, и я рассматривал узор, который они рисовали на окне и на кухонной стойке. Узоры были, конечно, неодинаковые.

- Что там со стариками? - спросил я.

- Старше, но мудрее, - сказала Терри.

Мэл впился в нее взглядом.

Терри сказала:

- Рассказывай дальше, лапа. Я просто дразнюсь. Что потом было?

- Знаешь что, Терри, - сказал Мэл.

- Мэл, я тебя прошу, - сказала Терри. - Что ты вечно такой серьезный, голубчик? Шуток, что ли, не понимаешь?

- В чем тут шутка? - сказал Мэл.

Мэл перевел взгляд на Лору. Сказал:

- Лора, если бы у меня не было Терри, и если б я ее так сильно не любил, и если бы Ник не был моим лучшим другом, я бы влюбился в тебя. Я бы тебя украл, лапушка, - сказал он.

- Рассказывай дальше, - сказала Терри. - А потом пойдем в этот новый ресторанчик.

- Ладно, - сказал Мэл. - На чем я там остановился, - сказал он. Поглядел на стол, а после начал рассказывать.

- Я к ним заходил проведать каждый день, иногда по два раза, если все равно на вызовах. Гипс и бинты, с ног до головы, оба. Ну, знаете, так в кино показывают.

Вот у них вид был точно такой, как в кино. Дырочки для глаз, для носа и для рта.

А у нее еще и ноги на растяжках. Ну, муж в затяжной депрессии. Даже когда узнал, что она выживет, у него все равно депрессия. И не из-за аварии ведь. То есть, авария - это одно, но не все. Я так ухо поднес к его дырке для рта, и он нет, говорит, это не то, что из-за аварии, а то, что ему через дырки для глаз ее не видно. Мол, из-за этого ему так хреново. Вы представляете? Я серьезно, у мужика сердце разрывалось, что он не мог повернуть свою треклятую башку и посмотреть на жену свою треклятую.

Мэл оглядел нас и покачал головой, дивясь тому, что собирался сказать.

- То есть, старого хрыча убивало уже то, что он не сможет взглянуть на эту, бля, старуху.