Когда мы опять в море оказались, я хотел было достать фотографию Лусдивины, да перед глазами неотвязно лицо Беатрис маячило. Только оно одно. Не шла она у меня из головы – и кожа ее оливковая, и глаза цвета радуги. Никак не мог от мыслей о ней отделаться. Через две недели возвращаемся – она уже ждет у причала и ребенка, как и прежде, за руку держит.

А у нас с Лусдивиной детей не было. Верней, был один, да помер в младенчестве ангелом безгрешным. И мы не захотели в другой раз такое горе испытать.

Так вот, опять, значит, я с Беатрис повстречался. Стоило ей рядом оказаться, как я последнюю волю терял. До чего красива была! Только сам грех таким красивым и бывает. А я думал: жизнью-то нужно пользоваться, чего уж там… Но потом, в море, горькой тоской меня захлестнуло и душа заныла. Я ведь настоящее преступление совершил. Точнее, два. И не мог больше ни есть, ни спать. На фотографию жены даже глянуть не смел. Чуть позднее решился, да сыскать не сумел. И с тех пор, если бросали мы якорь в Диего-Хуаресе, который они Анцирананой называют, я на берег не сходил. Глядел через иллюминатор каютный и видел: Беатрис там, на пристани стоит, ребенка за руку держит. Я чуть умом не двинулся и в конце концов пошел к капитану, поговорил с ним и покинул это судно. Сел в Антананариву на самолет, долетел до Парижа, а оттуда уже и до дома добрался.

Мне думалось, что теперь все пойдет по-прежнему. Стану в Намибию или еще куда за рыбой ходить. Но однажды увидел я перед собой Лусдивину с глазами, полными страха. В руках она держала свою фотографию, вернее клочки от той самой ее фотографии, завернутые в мадагаскарские франки. Видно, чинила мне брюки и за отпоровшейся подпушкой нашла. Что ж, вина у меня на лице была написана. Отпираться я не стал!

– А через несколько дней у нее болезнь эта обнаружилась, – закончил О'Меро свой рассказ, во время которого все обрывал и обрывал лепестки с камелии.