Этот великолепный, отстоянный народный язык восхищал и продолжает восхищать. "Шмелев теперь -- последний и единственный из русских писателей, у которого еще можно учиться богатству, мощи и свободе русского языка,-отмечал в 1933 году А. И. Куприн.-- Шмелев изо всех русских самый распрерусский, да еще и коренной, прирожденный москвич, с московским говором, с московской независимостью и свободой духа" [Куприн А. И. К 60-летию И. С. Шмелева.-- За рулем, Париж, 1933, 7 декабря].

Если отбросить несправедливое и обидное для богатой отечественной литературы обобщение -- "единственный",-- эта оценка окажется верной и в наши дни.

Язык, тот великий русский язык, который помогал Тургеневу в дни "сомнений и тягостных раздумий", поддерживал и Шмелева в его любви к России. До конца своих дней чувствовал он саднящую боль от воспоминаний о Родине, ее природе, ее людях. В его последних книгах -- крепчайший настой первородных русских слов, пейзажи-настроения, поражающие своей высокой лирикой, самый лик России, которая видится ему теперь в ее кротости и поэзии: "Этот весенний плеск остался в моих глазах -- с праздничными рубахами, сапогами, лошадиным ржаньем, с запахами весеннего холодка, теплом и солнцем. Остался живым в душе, с тысячами Михаилов и Иванов, со всем мудреным до простоты-красоты душевным миром русского мужика, с его лукаво-веселыми глазами, то ясными, как вода, то омрачающимися до черной мути, со смехом и бойким словом, с лаской и дикой грубостью. Знаю, связан я с ним до века. Ничто не выплеснет из меня этот весенний плеск, светлую весну жизни... Вошло -- и вместе со мной уйдет" ("Весенний плеск", 1928).

При всем том, что "вспоминательные" книги "Родное", "Богомолье", "Лето Господне" являются вершиной шмелевского творчества, другие произведения его эмигрантской поры отмечены крайней, бросающейся в глаза неравноценностью.