Мне тут же захотелось вцепиться ему когтями в глотку. Я открыл было рот для оказания достойной отповеди: дескать, у нас в "Гвидоне", в отличие от КГБ, к интеллигенции относятся уважительно› но тут мы одновременно увидели голубой "Вольво". В нем сидели двое молодых парней и нагло пялились на нас.

– Мы их не замечаем, – сквозь зубы проговорил Джаич.

Зато парни из "Вольво" совершенно не думали скрывать своего интереса. Они выбрались из машины и направились в нашу сторону.

Я поставил Саймона на землю. Нас, включая шофера, было четверо, их – двое, и, судя по тому, как спокойно и уверенно они приближались, можно было предположить, что у них с собой огнестрельное оружие. Меня бросило в дрожь. И, действительно, в какой-то мере они сами оказались оружием.

– "Голые пистолеты"! – представил их Джефферсон, церемонно взмахнув рукой.

Мы облегченно вздохнули.

Одного из них звали Курт Трахтенберг, другого – Жан Дюруа.

– Ну, как мы вас выследили, – на ломаном русском языке похвастался Трахтенберг. Он был высоким и белобрысым, как и положено немцу. Вылитая белокурая бестия. Француз же Жан Дюруа был мулатом.

– И все же вынужден заметить, что пунктуальность не входит в число ваших добродетелей, – проговорил я.

Никто этой фразы не понял. В том числе и русскоязычные Джаич с шофером.

– Куда вас отвезти? – нетерпеливо поинтересовался последний.

– Вы знаете, где находится Паризю штрассе? – Это снова был Трахтенберг.

– Нет.

– О'кэй, тогда мы на "Вольво" поедем впереди, а вы следуйте за нами.

Пью Джефферсон предпочел общество "голых пистолетов", мы же с Джаичем и Саймоном снова оказались в БМВ.

Будучи писателем еще неопытным, я совершенно забыл упомянуть, что стояло лето. Солнце щедро одаривало все вокруг своей бесплатной энергией, и от подобной расточительности и предметы, и люди доходили до состояния белого каления.