— Да, конечно. Иди, девочка. Я понимаю, тебе нужно работать.

Когда дверь закрылась за Кэролайн, я сказала:

— Мне, честное слово, больно видеть тебя такой.

Она сделала протестующий жест:

— Ах… какого черта! Я заболеваю еще больше, как только подумаю об этом, и мне хватает разговоров о болезни с проклятыми докторами. Я хочу услышать о тебе. Я слежу за всеми твоими расследованиями, если они попадают в прессу. Твоя мать могла бы гордиться тобой.

— Я в этом не уверена. Она надеялась, что я стану концертной певицей. Или, может быть, высокооплачиваемым адвокатом. Могу себе представить ее лицо, если бы она увидела, как я живу.

Луиза положила исхудавшую руку на мое плечо:

— Не думай так, Виктория. Не смей ни минуты так думать. Ты же знаешь Габриелу — она отдала бы последнюю рубашку нищему. Помни, как она защищала меня, когда пришли все эти люди и начали бросать яйца и комья грязи в мои окна. Нет. Может быть, ей и хотелось, чтобы ты жила лучше. Черт побери, то же самое я чувствую относительно Кэролайн. У нее такие способности, образование и все остальное… она могла бы найти себе лучшее применение. Но, право же, я горжусь ею. Она честная, трудолюбивая и защищает то, во что верит. И ты такая же. Нет. Если бы Габриела увидела тебя сейчас, она гордилась бы.

— Да ладно… мы не справились бы без твоей помощи, когда она была уже больна, — тихо сказала я, испытывая неловкость.

— О, ерунда, девочка! Это была моя единственная возможность отблагодарить ее за все, что она для меня сделала. Она стоит у меня перед базами — я прямо вижу, как в тот день, когда эти добропорядочные дамы из «Святого Венцеслава» устроили демонстрацию перед входом в наш дом, Габриела появилась перед толпой и пристыдила их. Они прямо попятились, едва не угодив в Кэлумет.

Она издала хриплый смешок, сменившийся приступом беспощадного кашля, от которого чуть не задохнулась, став ярко-пурпурной.