Теперь эта стройка умерла, кирпич и щебенка давно разворованы, котлованы обвалились, и в наступающих грустных сумерках недостроенные здания свирепо и печально зияют глазницами неостекленных окон, как черепа неотомщенных мертвецов на шабаше неуспокоенных душ. А на ржавом крюке, свисающем со стрелы козлового крана, со скрипом покачивается большая железная бочка с уродливыми, много раз проваренными швами и помятым дном. В этой бочке лежат окаменевшие перчатки, ботинки и спецовка, которые Иван Иванович всегда прятал таким образом, оберегая от воров, да так и оставил навсегда.

Стройка умерла, и джунгли тоже понемногу отступают под натиском человека, который бросает старые стройки и затевает новые. Но все же пар над зарослями пока клубится, и могучая старая обезьяна смотрит на все это сверху выпуклыми печальными глазами. Иногда она представляет себя усталым старым крановщиком на непонятной стройке, и тогда она внимательно вслушивается в хруст и рычание, доносящиеся снизу. Но никто не говорит ни "вира", ни "майна", и обезьяна начинает понимать, что она вовсе не крановщик, а просто старая обезьяна, и что в руках у нее не рычаги, а ветки баобаба, которые ничего не поднимают и никогда не заржавеют.

И тогда обезьяна начинает думать о бочке, в которой лежит спецовка и перчатки, и беспокоится, как бы их не украли. Она беспокойно поворачивает голову, ища глазами бочку, но снова вспоминает, что она обезьяна, а не крановщик, и поэтому спецовка и перчатки ей не нужны. И тогда обезьяне хочется залезть в эту бочку, раскачаться изо всех сил, сорваться с крюка и рухнуть вместе с бочкой на рычащие и хрюкающие джунгли, чтобы все наконец-то закончилось.