Произнося это, она быстрым привычным движением поправляла свой беленький, в мелкую синюю "мушку" платок и улыбалась, давая понять, что едет она к Сярежке вовсе не для наложения окорота на своих внучат.

- Носков-то им, поди, на три года вперед навязала, пряник большой спекла, варенья наварила, пущай покушают! - говорила она впереди сидящей соседке с той искренностью и откровенностью, на которую, увы, городские жители не способны.

И, казалось, не будет конца ее оживленным рассказам, воспоминаниям и советам, но вдруг, как только проехали мост и замелькали впереди аккуратные домики Можаева, Галину Тимофеевну словно подменили: улыбка сошла с ее загорелого лица, она замолчала и вся как-то мгновенно постарела.

Сперва соседи переглядывались между собой - не обидел ли кто ненароком старушку? Но, поняв, что дело в чем-то другом, успокоились - что в чужую душу без спроса лезть...

А Галина Тимофеевна, тем временем, словно в дорогу готовилась: надела старенький плюшевый пиджак, поправила платок и, приняв на колени объемную, видавшую виды сумку, стала быстро искать что-то среди свертков. Малоразговорчивая бледнолицая дочь ее с этого момента принялась отговаривать мать не выходить из автобуса:

- Мама, ну зачем и теперь идти? Ведь вы же были недавно, - говорила она ровным, слегка раздраженным голосом, таким же бесцветным, как и она сама. Теперь дождь, а вы пойдете. Да и стоим пять минут, вас опять автобус не дождется.

- А не дождется - и Бог с ним, - пробормотала старушка, вынимая из сумки два небольших свертка.

- Мама, ну зачем вам это? Что ж каждый раз себе душу травить. Мама, ну давайте останемся.

- Вот что, девк, ты мине не учи, - твердо произнесла Галина Тимофеевна, взяла в одну руку сумку, другой прижала к плюшевой груди свертки и по узкому проходу пошла к двери.

Дочь, вздохнув, застегнула свой старомодный синий плащ, взяла другую сумку и последовала за матерью.