– Хороший вопрос. Зададим его товарищу Роджерсу.

Тот замахивается на жену.

– Я лишь о том, что никаких групповых поездок Франция до сих пор не предлагает. Здесь все еще можно делать открытия самостоятельно.

– Что требует развитого ума?

– Просто непредвзятого. Не облаченного в смирительную рубашку пуританской морали.

– Идея мне нравится, – Питер улыбается Аннабел. – Но насколько он типичен, а, Аннабел?

– Ну, по-моему, вполне стандартный реакционер-экспатриант. А ты как думаешь, Кэти?

Кэтрин улыбается, но не произносит ни слова.

– Что же ты, свояченица? Прикрой меня со спины.

– Если человек счастлив, он, очевидно, перемен не желает.

– Но поделиться-то он чуточку может?

Бел отвечает за сестру.

– Дорогой, почему не сказать правду? Ты крупнейший из когда-либо существовавших кабинетных социалистов.

– Спасибо.

– Бутылочка «Жолли» и ты перемаоцзедунишь любого, кто тебе подвернется.

Питер прыскает.

– Слушай, отличное словечко, Аннабел. «Перемаоцзедунить». Это надо запомнить.

Поль грозит Аннабел пальцем – грозный русский монах.

– Голубушка моя, задача социализма, как я ее понимаю, в том, чтобы насаждать гуманизм. А не приводить всякого к наименьшему общему знаменателю, столь любезному сердцу капиталиста.

Так оно и тянется, и тянется, а все Поль с его разглагольствованиями, с нескончаемыми препирательствами на темы культуры. Присутствуя при них, почему-то видишь вечерний поток усталых людей, умученных работой автоматов, рядом с которыми чувствуешь себя лишь бесконечно счастливой, существом высшего порядка, избранной, беспомощной. Толковать об их мотивах, объяснять их, это предельная пошлость, предельная ложь… род каннибализма. Съедаешь за обедом кусок забитой свиньи; а после забиваешь чужие жизни, шинкуешь реальность – про запас. Урожай убран. Остался лишь сбор колосков, докос; фрагменты, аллюзии, фантазии, самолюбование. Сухая лузга разговора, бессмысленная отава.