Я приехал в этот маленький городок из столицы лишь сегодня. И был бесконечно благодарен Оксане, что она позволила мне явиться в день похорон, не раньше. Что она уберегла меня от этой печальной суеты. И вот, стоя возле могилы, уже слегка запорошенной мокрым снегом, видя вдали пробивающиеся сквозь вьюгу силуэты людей в черном, я поцеловал замерзшие руки Оксаны.

– Я никогда этого не забуду, Оксана. Никогда.

И на моих глазах появились запоздалые слезы. Не по поводу смерти дяди. А скорее из-за жалости к себе. К своей жалкой персоне, к своей неудавшейся жизни. Слезы вины. Перед собой, перед дядей, перед Оксаной. Перед всем миром.

– Мой дядя самых честных правил, – неудачно ляпнул я, думая о другом. И держа под руку свою заплаканную жену.

– Ты это зря, Ник. – Она укоряюще взглянула на меня из-под густых, засыпанных снегом ресниц. И, как всегда, не разозлилась. Она никогда на меня не злилась. – Ты это зря. Он был действительно прекрасным человеком. И действительно честных правил. Таких мало сегодня.

– Он ничего не говорил обо мне? – на всякий случай спросил я. Что мог говорить дядя о моей жалкой персоне?

– Только одно. Что ты несчастный, запутавшийся мальчик. Не вини себя, Никита. Он тебя простил. И никогда не укорял. Он просто тебя жалел.

Не знаю, выдумала ли все это Оксана мне в утешение. Но в любом случае стало чуточку легче.

После смерти дяди ничего не осталось. Разве что исписанные небрежным почерком рукописи. И пустые бутылки от пива. Глядя на обшарпанные стены его старенького дома, на некрашеный дощатый пол, я совсем скис. Я никогда не интересовался, как он живет. И ни разу, здоровый, крепкий парень, не помог ему материально. Дом мы пока решили не продавать. Стоил он в этом маленьком городке не дорого. И хотя дядя завещал его именно моей жене, Оксана сказала:

– Он тебе нужнее, Ник. В любую трудную минуту ты можешь здесь укрыться. А таких минут у тебя немало.