Начиналась ночь. Женя считала, что она очень одинока в своей будке, в пятой диспетчерской, но были такие ночки, когда при всем желании не удавалось почувствовать одиночества. Кажется, сегодня предстоит именно такая ночь.

Зазвонил телефон. Крошка спрашивала, можно ли пустить тридцатку, которая уже отбуксировала двенадцатую в гараж.

— Пускай. Скажи ему, пусть становится на запасной. Прямо я направляю две груженые.

Она подбросила дров в железную печурку. Топить надо беспрестанно, мороз не шутит.

Скрипя прицепами, подошла четвертая, за ней вторая. Огромные, в блеске инея, ворча моторами, лесовозы постояли несколько минут. Звеня цепями, подходила тридцатка. Женя махнула рукавичкой — пошел дальше. Мишка Баринов, открыв дверцу, крикнул что-то на ходу.

Женя дала отправление первому лесовозу. С трудом сорвав с места прицеп, он пошел, грузно покачиваясь, за ним тронулся второй.

Наступила тишина. Над тайгой появлялись и пропадали пятна. Они то еле светились, то вспыхивали ярко, словно невидимый кузнец раздувал огромными мехами свой горн. И вдруг зеленые стрелы взметнулись высоко в небо, еще и еще. Они стремительно вырывались откуда-то из-за леса, покачивались, пропадали, вспыхивали снова, рассыпая по сугробам у обочины дороги бесчисленные зеленые искры. Тайга ожила. Самый воздух, насыщенный мириадами кристалликов инея, светился, словно Млечный путь.

И такая стояла завороженная тишина, такое непоколебимое спокойствие разливалось вокруг, что Жене захотелось заплакать от сознания своего одиночества. Ей хотелось заплакать, но она сказала: «Ну и пусть». И улыбнулась. Пусть она и ее избушка кажутся маленькими, незначительными в этой огромной морозной тайге, пусть над ними в пустом холодном небе гигантские сверкающие огни, пусть. Она все равно не уйдет отсюда. Она здесь нужна. Она на посту.