Телефонный звонок отвлек ее от дальнейших грустных размышлений. Она вбежала в будку. Звонил старший диспетчер — Клава. Женя сразу узнала ее отчетливый голос, голос профессиональной телефонистки.

— Где у тебя тридцатка? Женька, ты эти штучки оставь.

Женя вспыхнула.

— Ф-фу! Ты что, сдурела, Клавка? Да он давно на бирже!

— Два часа под погрузкой?

— Я не знаю, сколько часов. Он мне нужен, как мертвому припарки. Возьми себе это сокровище. Я даже не ожидала от тебя, Клавка!

— Ну, ладно! — успокаивала Клава расходившуюся Росомаху. — На меня тоже нажимают. Ты узнай у него, когда приедет, в чем дело, и тут же позвони мне. Ей-богу, мы сегодня сорвем график! А тут еще двенадцатая стала на ремонт.

Женя возмущенно бросила трубку. Привязались они с этим Мишкой Бариновым! Ну было бы за что. Больше она не сядет в его тридцатку. Можете быть спокойны. Хватит ей этого удовольствия. Разве она виновата, если у нее такая наружность, что все обращают внимание?

Кто-то подошел к двери, отряхнул валенки. Вошел. В ватном бушлате, стянутом ремнем, в заиндевевшей ушанке. Обледенелые сосульки вместо усов. Женя узнала дорожного рабочего Гольденко.

Стащив с себя рукавицы и шапку, он разложил их на дровах у раскаленной печурки для просушки.

— Скажи, какой мороз! Градусов, я думаю, пятьдесят накачало. Будь она неладна, эта работа.

— Откуда идешь? — осведомилась Женя.

— Из леса. На одиннадцатом километре выбоину подсыпал. Машины буксуют. Ну и мороз!

Женя спросила, что там с тридцаткой.

— Под погрузкой задержали. Там ребята собрались — не бей лежачего, от костра не тревожь, — докладывал Гольденко.

Отрывая от усов ледяшки, он бросал их на пол. Его маленькое, малиновое от постоянного пребывания на морозе лицо начало согреваться. Бороду он брил, но у него был длинный подбородок клином, очень похожий на небольшую аккуратную бородку; массивный нос нависал под длинными монгольскими усами. Вокруг глаз, к вискам и по малиновым щечкам разбежались многочисленные морщинки. Глаза его смеялись, даже когда он сердился.