Женя вздохнула.

В диспетчерской рдела железная печка, гудело пламя в трубе. В избушке чисто, домовито. Видно было, что здесь хозяйничают девушки, знающие толк в уюте. Даже вышивание лежало на столике, на самом уголке, за телефонным аппаратом. Женя быстро убрала сто.

Корнев сел на табуретку, на ее место, склонился над графиком.

— Долго машины простаивают, — сказал он не глядя на Женю.

— Это погрузка задерживает, — прошептала Женя, сжимая руками платок у подбородка.

Ее голубые ясные глаза смотрели на Виталия Осиповича с восторгом и испугом. Он разговаривал с ней! Что говорил, как говорил — все равно. Пусть он хмурится, пусть даже ругается, но все это относится к ней, может быть, он посмотрит на нее, может быть, подаст руку на прощанье. Но это уже было бы такое счастье, о котором она думала почти с благоговением.

Он так и не поднял на нее свои темные глаза. На неподвижном исхудалом лице не дрогнули прямые брови.

— Хорошо, — неопределенно бросил он, выходя из диспетчерской.

Они шли по тайге. В глубоком снегу стояли высокие сосны. Мелкие елочки утопали в сугробах. Где-то, невидимое, всходило солнце.

По узкой тропе, пробитой лесорубами, они уходили все дальше и дальше в лес. Щит на Лешиной спине колыхался в такт его шагам. Теперь уже, не напрягая зрения, можно было прочесть то, что написано на нем:

Лесорубы!!! Лесоповальщик Мартыненко поставил рекорд. Лучковой пилой он свалил 20 кубометров. Тов. тов. Ковылкин и Бригвадзе, а где ваши рекорды?

Задыхаясь под тяжестью щита, Леша сказал:

— Такие плакаты — самоубийство для меня.

— Тяжело? — посочувствовал Корнев.

— Нет, какая там тяжесть. Наши лесорубы, они сейчас меня убивать начнут. Они гордые очень, не выносят, когда кто-нибудь лучше их работает. Вот посмотрите, какой сейчас шум будет.