Он надвинулся на Лешу. Губы его побелели, словно тронул их мороз, он жарко выдохнул:

— Сними!

— Снимай сам.

— Говорю, сними! Не играй на нервах.

Тарас Ковылкин тоже подошел не спеша. Легонько двинул плечом, оттирая Бригвадзе, словно для того, чтоб лучше увидать плакат.

— Пускай висит, Гоги, — угрожающе произнес он и, обернувшись к лесорубам, негромко приказал: — Все видели? Давай по местам! Гоги, пусть это висит. С Мартыненкой у нас личный разговор будет. По местам, ребята.

— Да, — сказал Юрок Павлушин, угрожающе суживая детские свои глаза, — мы еще поговорим.

Никто не тронулся с места, здесь был начальник, и все думали, что он приехал агитировать по поводу победы соседнего лесоучастка.

— Товарищ начальник, — сказал Гоги, — не надо слов. Мы все это понимаем без агитации. Тарас держал первенство по лесхозу, я был вторым. Теперь нас… — он сделал выразительный жест рукой, показывая, как их с Тарасом сбросили с первых мест.

— А вообще интересуемся насчет войны.

Виталий Осипович сказал, что о положении на фронтах он может доложить только вечером, после работы, а все, что нужно было сказать, сказано вчера на совещании. Сейчас надо работать.

— Дай-ка мне, товарищ Ковылкин, лучок, посмотрю, не забыл ли я, как это получается.

Тарас отвел Корнева на соседнюю делянку, дал инструмент. Подбежал Леша, размахивая лопатой.

— Товарищ начальник, давайте на пару.

— Давай, Леша.

Тарас со своей делянки наблюдал за работой Корнева. Наметанным солдатским глазом он определил хорошего командира, но лес валить — это не командовать. Он с недоверием поглядел на соседнюю делянку, но сразу же понял, что начальник шутить не любит.