Они поднялись. Петров собрал на столике какие-то бумаги, запер ящик. Гриша стоял у двери и ждал. Афанасий Ильич выкрутил лампочку. Гриша сказал:

— Не пойду я сегодня, Афанасий Ильич.

Снова вспыхнула лампочка. Гриша стоял у двери.

— Во-первых, я тебе не Афанасий Ильич.

— Я еще не привык, — оправдался Гриша.

— А во-вторых, что это за фокусы на пороге совместной жизни?

Гриша сошел с порога, посмотрел на Петрова и, весело поблескивая глазами, сказал:

— Никакой не фокус. Сами сказали, чтоб работать без простоев. Фильтр я промыл, мотор и без ремонта еще потянет. А этот газопровод сейчас вытрясу. Он как новый заработает. Я еще нагоню. Я еще два рейса сегодня сделаю на своей двенадцатой.

— Ну, ладно. Пойдем посмотрим.

Провозились с машиной часа два в полутемном гараже, потом согрели мотор и завели. Нелегкая работа — заводить остывший мотор в холодном гараже.

Гриша вывел машину на двор, подвел к прицепу и вышел из кабины.

— Не раздевайся на морозе, — приказал Петров, — слышишь?

— А если мотор заглохнет?

— Все равно не раздевайся. Ну, газуй, да гляди, без аварий. Мне за тебя краснеть-то. Помни.

Машина ушла, скрипя прицепом. Красный огонек мигнул на повороте и исчез в тайге.

Уехал Гриша. Повел в черную тайгу свою двенадцатую. Петров посмотрел вслед, стоя под тусклой лампочкой у ворот гаража.

На голубом снегу путаница узорных отпечатков — следы автомобильных покрышек, и через них прошел свежий след двенадцатой, Гришиной.

Вот так и в сердце: какие ни есть следы старых мук, а свежая черта — только она и болит.

О Дашиной гибели написали ее подруги из госпиталя. Утешали. Разве это требует утешения? Такую рану переболеть надо, пересилить. Даша стоит того, чтобы о ней тосковать до смертельной боли.