Но и с двумя руками на фронт его уже не пустили. Он брал приступом не менее яростным, чем на фронте, различные воинские инстанции, но ничего не помогало: не годен. Тогда он смирился. Но спасение — только в движении. Надо работать. Он приехал в Москву и там встретил Дудника, старого своего друга.

Они обнялись. Поехали в гостиницу к Ивану Петровичу. Рассказали друг другу все, что надо рассказать, а что осталось не сказано, то было и так понятно.

— Ишь ты какой, — сказал Иван Петрович, разглядывая друга своего, словно впервые его увидел.

Виталий Осипович обреченно улыбнулся:

— Да, брат, вот я какой…

— Знаешь что? Поедем ко мне. Чего тебе здесь околачиваться. Там у нас в тайге воздух! Помнишь?

Виталий Осипович расправил плечи, вскинул голову, на которой буйные начали отрастать волосы, и крикнул хрипловато, как давно когда-то кричал в лесу:

— Бойся!

Так — помнил он — лет пятнадцать назад предостерегающе кричали лесорубы, сваливая неохватную сосну. Со свистом она рассекала воздух и падала, ломая сучья.

— Помнит! — захохотал Иван Петрович. — Не забыл!..

— А что я буду у тебя делать? — спросил, все еще улыбаясь, Виталий Осипович.

— Технорука у меня на фронт забрали. Один кручусь.

— Так ведь я — строитель.

— Чепуха! Ты лесовик. Техника у нас, сам знаешь, какая. Освоишь!

Он ходил по холодноватому гостиничному номеру, широкий, кряжистый, исподлобья поглядывая на друга. На его лице, обожженном северными морозами и северным солнцем, под которым и зимой загорают не хуже, чем в Ялте, шевелились жесткие усы. Все было надежно и крепко в этом человеке. Надежный друг и бывалый таежник.