Но я там редко бываю, особенно теперь. Раньше мы с Митькой и его приятелями играли там на просторе в салки и жмурки, а теперь только два раза в год устраиваются приёмы для Валькиных нужных людей, и для этого подобный интерьер как раз идеален.

Я же в основном живу в спальне. Тут стоит старая прабабушкина мебель — не дала её заменить, стены не покрашены по новой дурацкой моде, а поклеены уютными зелёными обоями, и лампа настоящая, с абажуром, а не вделанные в стенку «споты». И, конечно, книжки. Валька после переезда и ремонта пытался их изгнать, говоря, что пыль и вообще нарушает единство стиля, но тут я упёрлась насмерть. И книжки остались при мне. Часть — поновее и покрасивее — мы после отселили в кабинет, туда Валька иногда водит каких-то людей для разговоров, но большинство живёт тут, со мной, в прабабушкином же книжном шкафу.

Валька долго высмеивал моё мещанство, но я не сдавалась. А после Митькиного отъезда он вообще перебрался спать в бывшую детскую, говоря, что так лучше — он приходит поздно, и не будет меня будить. Конечно, лучше — я не узнаю, когда именно он вернулся и какими духами от него пахло на этот раз.

Как будто я не знаю, что у него есть баба. Бабы. Любовница — мерзкое слово, я его не люблю. Да это у него, пожалуй, и не любовница. Несмотря на всю мерзостность, понятие «любовница» требует какого-то постоянства, а этим тут не пахнет… Секретарша. Каждый раз другая. Референтка, профурсетка — я не вникаю, мне уже все равно.

Мне честно все равно. Я ни разу Вальке ничего не сказала. И я даже довольна, что он спит в другой комнате, а то, пожалуй, пришлось бы говорить. Потому что светски молчать и делать вид, что все нормально, я могу, а ложиться с этим в постель — нет. Пришлось бы говорить, Валька, как джентльмен, стал бы отпираться, а никаких прямых доказательств у меня действительно нет, он все-таки умный мужик, ну и началось бы… Гадость. Нет, суда нет — и не надо, и очень хорошо.