Он попытался ее поднять, но она с каким — то жалким упорством всем телом прижималась к полу.

Флейшман вырос над лежащей Элизабет:

— Вы пьяны, идите проспитесь!

Элизабет посмотрела на него снизу вверх с безграничным презрением и (наслаждаясь патетическим мазохизмом своего распростертого на полу существа) сказала ему:

— Хам, дурак. — И еще раз: — Дурак.

Хавель опять попытался ее поднять, но она яростно вырвалась и разразилась слезами. Все растерянно молчали, и в наступившей тишине рыдания Элизабет разносились по комнате, как скрипичное соло. Спустя какое — то время докторесса догадалась тихонько засвистеть. Элизабет резко поднялась с пола и направилась к двери. Взявшись за ручку, она повернулась и сказала:

— Хамье. Хамье. Если бы вы только знали. Но вы ничего не знаете. Вы ничего не знаете.

Обвинительная речь патрона против Флейшмана.

За уходом Элизабет последовало молчание, которое первым прервал патрон:

— Видите, Флейшман, вы утверждаете, что полны сочувствия к женщинам. Но раз вы сочувствуете им, почему же вы не посочувствуете Элизабет?

— Какое это имеет ко мне отношение? — удивился Флейшман.

— Не делайте вида, что ничего не знаете! Вам же не так давно все объяснили! Она от вас без ума!

— И что я с этим могу поделать? — спросил Флейшман.

— С этим вы ничего поделать не можете, — ответил патрон. — Но вы с ней резки, вы причиняете ей боль, и вот с этим можно что — то сделать. Весь вечер ее интересовало только одно — что вы будете делать: посмотрите ли на нее, улыбнетесь ли ей, может быть, скажете что — то приятное. А вспомните, что вы сказали!

— Ничего такого ужасного я ей не сказал, — ответил Флейшман (но в голосе его не было уверенности).

— Ничего такого ужасного, — иронично повторил патрон. — Вы издевательски шутили, когда она танцевала, хотя танцевала она только ради вас, вы ей посоветовали бром и сказали, что лучший выход для нее — это мастурбация. Ничего ужасного! Во время стриптиза вы уронили на пол ее корсаж.