Француз развязно поклонился.

- Я вам не верю,- отвечала, вся вспыхнув, Анна Михайловна.

Камердинер развернул свою записную книжечку и показал листок, на котором рукою князя было написано: "Я уполномочил моего камердинера, господина Рено, войти с госпожою Прохоровой в переговоры, которых она желает".

- Где мой ребенок? - резко спросила, роняя из рук записную книжку, Анна Михайловна.

- Умер, больше двух лет назад,- отвечал спокойно господин Рено.

- Так вы скажите вашему князю, что я только это и хотела знать,- твердо произнесла Анна Михайловна и вышла из комнаты.

- Какая неслыханная дерзость! - воскликнула Дора, когда сестра, дрожа и давясь слезами, рассказала ей о своем свидании.

- Он пустой и ничтожный человек,- отвечала, краснея, Анна Михайловна и заплакала.

- О чем же, о чем это ты плачешь?.. Тебя, честную женщину, выписывают в кабак, в трактир какой-то, доверяют твои тайны каким-то французикам, лакеям, а ты плачешь! Разве в таких случаях можно плакать? Такой мерзавец может вызывать одно только пренебрежение, а не слезы.

- Не могу пренебрегать равнодушно.

- Ну, мсти!

- Я не умею мстить и не хочу. Я гадка сама себе, он мне просто жалок.

- Жалок!.. Да, очень жалок... Я бы с жалости ему разгрызла горло и плюнула бы в глаза его лакею.

- Дора, оставь меня лучше в покое!

Дорушка пожала плечами, и они поехали в том омнибусе, в котором встретились у св. Магдалины с Долинским, когда встревоженная Анна Михайловна обронила присланный ей из Москвы денежный вексель.

Глава третья

ИСТОРИЯ В ДРУГОМ РОДЕ

Дед Долинского, полуполяк, полумалороссиянин, был киевским магистратским войтом незадолго до потери этим городом привилегий, которыми он пользовался по магдебургскому праву. Войт Долинский принадлежал к старой городской аристократии, как по своему роду, так и по почетному званию, и по очень хорошему, честно нажитому состоянию пользовался в заднепровской Украйне очень почтенной известностью и уважением.